hebdo n° 910 - 10 avr. 2008
L’ESTHÉTIQUE STALINIENNE A LA COTE
Stakhanovistes et clairs-obscurs
La peinture réaliste-socialiste est en voie de réhabilitation. Pionniers, secrétaires
du Parti et stakhanovistes font le bonheur des amateurs d’art russes et occidentaux.
Au début des années 2000, lors d’une vente qui se tenait à la Maison centrale
des peintres, à Moscou, on a pu voir, parmi un nombre important de toiles d’Aïvazovski
[peintre du XIXe siècle célèbre pour ses marines], de chaises de la seconde
moitié du XIXe et de sculptures d’oiseaux de bronze, la copie à l’huile d’un
chef-d’œuvre soviétique d’Alexandre Guerassimov, surnommé familièrement “Deux
chefs après la pluie” (son véritable titre étant Staline et Vorochilov au Kremlin).
C’était presque de la provocation. Car, à ce moment-là, seule l’avant-garde
des années 1920 était considérée comme une valeur éternelle digne de figurer
dans les musées et les salles des ventes. Le réalisme socialiste, qui en était
aux antipodes, tant du point de vue idéologique qu’artistique, semblait à jamais
condamné au désintérêt du public et promis au rebut.
Cela a bien changé. Le rejet manifeste de tout ce qui est soviétique a désormais
cédé la place à un vif attrait (du moins pour ce qui date des années 1930 à
1960). Cette mode est arrivée sans crier gare. Elle va de la nostalgie domestique
pour les porte-verres à thé ornés de la faucille et du marteau aux discussions
acharnées autour des fleurons de l’architecture stalinienne, de la promotion
sur papier glacé des intérieurs staliniens aux boutiques dédiées aux vieux récepteurs
radio et autres bricoles de cette époque. Cet amour pour un passé proche qui
semble nous avoir saisis brusquement s’est en fait développé en plusieurs étapes.
Il y a d’abord eu la bravade individuelle : “Moi, ça me plaît, un point c’est
tout !” Cette attitude devait beaucoup à l’enthousiasme des touristes étrangers
pour l’exotisme soviétique. Dans les années qui ont suivi la perestroïka, ils
considéraient qu’il était de leur devoir de ramener de Moscou une casquette
militaire portant l’étoile rouge et une matriochka à l’effigie de Gorbatchev.
Par la suite, nous avons connu l’étape de la fascination des magazines de déco,
axés sur deux mots clés, “rétro” et “stylé”. Le principal acquis de cette étape
fut de faire découvrir la dimension artistique d’objets qui ne paraissaient
avoir qu’une dimension politique. Nous en sommes aujourd’hui à la troisième
étape, qui devrait voir ces objets “rétro” se hisser au rang de véritables objets
d’art.
Les premières conversions de vertus artistiques en espèces sonnantes et trébuchantes
ne datent pas d’aujourd’hui. Bien avant que tout le monde se prenne de passion
pour les antiquités soviétiques, l’Occident et la Russie comptaient déjà des
collectionneurs. Mais, jusqu’à la fin des années 1980, il ne s’agissait que
d’extravagantes exceptions à la règle. Après la perestroïka, on a tout de même
vu apparaître les premières galeries spécialisées. Pour la peinture, il y a
eu Forma et la galerie Leonid Chichkine, Kovcheg [l’Arche], galerie et salle
d’exposition nationale, ou encore la galerie NB. Elles sont toutes apparues
à la charnière des années 1980 et 1990, tentant aussitôt de dissocier le côté
idéologique et la dimension artistique. Les galeristes qui travaillent depuis
longtemps dans ce domaine parlent d’ailleurs de “peinture traditionnelle”, voire
d’“impressionnisme soviétique”, en gommant au maximum la portée idéologique
de ces œuvres, pensant avec raison que la qualité artistique est un critère
plus stable et plus facile à monnayer que le piquant soviétique.
L’apparition des foires spécialisées a définitivement consacré l’art soviétique
comme pourvoyeur de pièces de collection. En 2005, une Foire d’art soviétique
s’est tenue dans le centre commercial de la place Tichinskaïa, à Moscou, suivie
peu après de la foire “Cinquante ans d’art soviétique” à la Maison centrale
des peintres, où les galeries spécialisées, nettement plus nombreuses qu’au
début, ont pu se confronter. L’année suivante, la toute nouvelle maison d’enchères
Sovkom (un nom on ne peut plus expressif) mettait en place ses ventes régulières.
On admet désormais qu’une étude de dimensions et de qualité moyennes datant
des années 1950 ou 1960 peut être adjugée entre 4 000 et 15 000 roubles [de
115 à 430 euros], contre 40 000 à 200 000 pour une grande toile. Mais les prix
peuvent grimper beaucoup plus haut, jusqu’à 2,5 millions de roubles. Telle a
en effet été la somme versée en 2006 pour une des variantes de Lénine proclame
le pouvoir soviétique, de Vladimir Serov, vendue par Sovkom. Les critères discriminants
ne sauraient tarder à devenir plus clairs, aidant à s’y retrouver dans l’histoire
très spéciale de la peinture soviétique, qui manifeste à ce jour deux grandes
caractéristiques. Dans les esprits, elle est encore liée (même si c’est plus
faiblement qu’il y a dix ans) à l’idéologie qui l’a engendrée, au point que
même les gens qui comprennent, intellectuellement, qu’il faut voir au-delà ne
peuvent instinctivement s’empêcher de mal réagir à la présence de Staline ou
de Mao sur une toile.
Ils ne parviennent pas à considérer avec objectivité les vertus impressionnistes
d’une vue de Saint-Pétersbourg où se détache au premier plan la silhouette de
Kirov. L’effet produit par le manque de poésie du titre Célébration du premier
anniversaire de l’instauration du pouvoir soviétique en Ouzbékistan prend le
dessus sur la touche orientaliste, dans l’esprit fauve, des manteaux bariolés
et des tioubeteïki [petits couvre-chefs typiques] représentés sur le tableau.
D’autre part, ces œuvres sont encore extrêmement nombreuses. L’URSS était un
Etat qui avait un programme d’achats, passait des commandes, grandes et petites,
entretenant ainsi des armées de peintres (autres que ceux du mouvement underground,
bien sûr). Ceux-ci avaient donc la possibilité, après avoir décoré les endroits
consacrés avec leurs œuvres idéologiques, de travailler pour eux. Dmitri Nalbandian,
par exemple, que la plupart des gens connaissent pour ses portraits d’apparat
de Brejnev, est aussi l’auteur d’une quantité de scènes bucoliques : petite
isba au bord d’un ruisseau, bouquet de dahlias dans un vase cristallin, lilas,
enfants autour d’un feu de bois. Tout cela est né parallèlement à des toiles
représentant L’Interrogatoire des communistes ou Chiriaev, ouvrier des aciéries,
héros du travail socialiste, devant le four à fondre. Il y a quelques décennies,
ceux qui s’intéressaient un tant soit peu à l’actualité picturale du moment
considéraient les “produits parallèles” comme de l’art, tandis que le reste
était vu comme un gagne-pain, un déplorable travail alimentaire permettant de
faire carrière, d’obtenir gratuitement toiles, peinture et pinceaux, et de partir
en vacances aux frais de l’Etat dans des “centres de création”. Pour établir
tant bien que mal un lien avec la peinture officielle, les experts en art recherchaient
avec soin, sur les portraits de commande et les scènes obligées, comme L’Arrivée
du secrétaire de l’organisation régionale du Parti au kolkhoze Lénine, des trouvailles
de composition, des morceaux de toile élégamment réalisés ou des correspondances
de couleurs intéressantes. En vain. A cette époque, la riche texture des collants
roses enveloppant les énormes jambes de la ballerine Lepechinskaïa sur son portrait
officiel, réalisé par Guerassimov, n’évoquait rien d’autre que le vernis rouge
de sa carte du Parti.
Aujourd’hui, on se rend compte que ce peintre, qui avait perfectionné sa technique
avec des études sans contenu idéologique, reprenait les mêmes procédés dans
ses tableaux “100 % socialistes”. Ce qui l’intéressait, c’était de réussir à
poser des ombres gris mauve les plus douces possible sur le tissu blanc d’une
chemise, et il y parvenait presque aussi bien que Monet. Peu importe que cette
chemise blanche ait été celle d’un stakhanoviste de renom gravissant la tribune
du présidium pour aller recevoir sa médaille. Tôt ou tard, le mouvement stakhanoviste
serait oublié, tandis que les ombres, elles, resteraient. C’est à peu près ce
que devait penser le peintre quand il exécutait une commande. Et, aussi curieux
que cela paraisse, il avait raison. Nous découvrons désormais de l’art là où
il ne semblait pas y en avoir trace.
Ioulia Popova - Expert.ru
http://www.expert.ru/printissues/expert/2008/06/stalevary_i_svetoteni/
11
февраля — 18 февраля 2008 - «Эксперт» №6 (595)
http://www.expert.ru/printissues/expert/2008/06/stalevary_i_svetoteni/
Юлия Попова : Советская живопись
Как-то
в начале 2000−х на одном из антикварных салонов в Центральном доме художника
среди бесконечных Айвазовских, стульев второй половины XIX века и бронзовых
птиц появилась написанная маслом копия советского шедевра, известного в народе
как «Два вождя после дождя» («Портрет Сталина и Ворошилова в Кремле» Александра
Герасимова). Выглядело это почти как эпатаж. Ведь из всего советского наследия
на тот момент вечной ценностью, достойной музея и антикварного магазина, признавался
только авангард. Соцреализм, его идеологический и художественный антипод, казалось,
был навсегда отлучен от зрительского интереса вместе со всем скарбом эпохи социализма.
Сегодня мода на все советское (по крайней мере, на наши 30–60−е) так же очевидна,
как некогда его отторжение. Эта мода пришла внезапно и захватила все уровни
— от бытовой ностальгии по подстаканникам с серпом и молотом до ожесточенной
борьбы за памятники сталинской архитектуры, от «глянцевой» пропаганды декоративных
достоинств сталинских интерьеров до открытия магазинов, торгующих старыми советскими
радиоприемниками и прочим хламом. Любовь к своему не столь далекому прошлому,
накрывшая нас, казалось бы, одним махом, на самом деле успела пройти несколько
этапов. Этап первый — этап индивидуальной бравады: «А вот нравится мне, и все
тут!» В принципе в этом было много от увлеченности советской экзотикой иностранных
туристов, в первое время после перестройки считавших своим долгом привезти из
Москвы фуражку со звездой и матрешку-Горбачева. Ему на смену пришел этап осовеченного
глянца, где ключевым словом стали слова «ретро» и «стильно». Его главным завоеванием
было открытие художественной стороны тех вещей, у которых, казалось, осталась
только одна сторона — политическая.
Сегодня мы находимся на третьем этапе. Назовем его этапом художественных ценностей.
На этом этапе предметы модной ретромании должны окончательно превратиться в
полноценный антиквариат. С точки зрения ретро позволительно умиляться грубоватой
вазочке из толстого цветного стекла и кривоватому эскизу неизвестного художника,
выполненному в процессе работы над росписями главного гастронома областного
центра. Но статус антиквариата предполагает, что представление о ценности той
или иной вещи опирается на вполне ясные критерии. Один из них — время. По этой
причине 50−е годы в целом должны быть дороже 70−х. Другой критерий — уникальность,
которую много что определяет (например, произведение выполнено по уникальному
поводу — для командарма, генсека, Луиса Корвалана и т. п.). Но прежде всего
речь здесь идет о художественном качестве.
1.1.1 Деидеологизация клюквы
Первые шаги на пути перерасчета художественных достоинств в денежные единицы
делались, разумеется, и много раньше, поскольку еще до повального увлечения
советской стариной и на Западе, и у нас были коллекционеры, собиравшие наш соцреализм.
Но до рубежа 80–90−х они были экстравагантным исключением из правил, каким сегодня
могли бы оказаться коллекционеры алюминиевых банок из-под пива «Балтика». После
перестройки собирание предметов советской старины не стало массовым, но именно
тогда появились первые галереи, специализирующиеся на советской живописи, —
«Форма» и Галерея Леонида Шишкина, галерея и государственный выставочный зал
«Ковчег», галерея NB. Все они возникли на рубеже 80–90−х, все они с самого начала
пытались отделить идеологическую сторону советского искусства от художественной.
Характерно, что галеристы, давно работающие с этим материалом, называют свою
область «советский реализм», «традиционная живопись» и даже «советский импрессионизм»,
максимально деидеологизируя свой материал и справедливо полагая, что художественное
качество — более стабильный и проще конвертируемый в деньги критерий, чем советская
социалистическая клюква.
Окончательно советское искусство укрепилось в статусе антиквариата с появлением
специализированных ярмарок. В 2005 году открылась ярмарка советского искусства
в новом торговом комплексе на Тишинке, и тут же за ней последовала ярмарка «50
лет советского искусства» в ЦДХ, где встретились лицом к лицу значительно увеличившиеся
в числе галереи, занимающиеся советским искусством. На следующий год свеженародившийся
аукционный дом «Совком» (его приоритеты безошибочно читаются в названии) начал
проводить регулярные аукционы, в том числе советской живописи. Сегодня понятно,
что средних размеров и среднего качества живописный этюд, выполненный в 50–60−е,
можно купить за 4–15 тыс. рублей, большое законченное полотно — в среднем за
40–200 тыс. рублей. Но стоимость картины может достигать и гораздо более высоких
пределов — 2–2,5 млн рублей. Именно за два с половиной миллиона в 2006 году
с аукциона «Совкома» ушел один из вариантов картины Владимира Серова «Ленин
провозглашает советскую власть». Хотя критерий уникальности именно этой вещи
не совсем понятен — живописные ее достоинства не запредельны, да и композиция
существует не в единственном числе.
1.1.2 Стахановская рубашка
По всему понятно, что ясность критериев — дело ближайшего будущего, которое
должно разобраться с весьма специфическим советским художественным пластом.
На сегодняшний момент у этого пласта два главных свойства. Во-первых, он все
еще (хотя, может быть, и меньше, чем десять лет назад) связан с идеологией.
Настолько, что до сих пор даже многие из тех, кто умом понимает, что смотреть
надо не на это, не могут не реагировать на присутствие на полотне, скажем, Сталина
и Мао. Не могут всерьез размышлять об импрессионистических достоинствах петербургского
пейзажа, если на первом плане оказывается фигура Кирова. Даже экзотический восточный
колорит — в духе фовистов выписанные халаты и тюбетейки — не отвлекают от немелодичного
названия «Празднование годовщины установления советской власти в Узбекистане».
Во-вторых, этого искусства пока очень и очень много. Но сегодня это уже не общая
куча, состоящая из вождей, пионеров, пограничников и шахтеров. Благодаря уникальной
советской ситуации, когда государство с помощью плановых закупок, больших и
малых заказов содержало целые армии художников (речь идет, разумеется, не о
представителях андерграунда), они имели возможность не только оформлять своими
идеологически выдержанными произведениями красные уголки, но и, что называется,
писать для себя. Так, скажем, Дмитрий Налбандян, чье творчество ассоциируется
у большинства с брежневскими парадными портретами, является автором многочисленных
лиричных пейзажей. Речка с избушкой, букет георгинов в стеклянной вазе, куст
сирени, ребятишки у костра — все это рождалось параллельно с какими-нибудь «Допросами
коммуниста» и «Героем соцтруда сталеваром Ширяевым у плавильной печи». Несколько
десятилетий назад у тех, кто мало-мальски интересовался современным, то есть
советским, художественным процессом, тот «побочный продукт» и считался искусством,
тогда как все остальное — заработком, халтурой ради карьеры, бесплатных материалов,
путевок в дома творчества и т. д. Чтобы как-то наладить контакт с официальной
живописью, искусствоведы старательно отыскивали на парадных портретах и канонических
сценах вроде «Приезда секретаря областной партийной организации в колхоз имени
Ильича» отдельные композиционные находки, изящно выписанные куски, интересные
цветовые переклички. Но тщетно. В то время даже богато написанное розовое трико,
обтягивающее огромные ноги балерины Лепешинской на парадном портрете кисти того
же Герасимова, казалось намеком на красную корочку ее партбилета.
Сегодня же становится видно, что художник, оттачивавший свое живописное мастерство
в лишенных специальных советских признаков этюдах, вовсю использовал те же приемы
в самых что ни на есть «социалистических» по содержанию картинах. Ему были интересны
нежнейшие серовато-сиреневатые тени, ложащиеся на белое полотно рубашки, и справлялся
он с этим почти как Моне. И совершенно не важно, что в эту белую рубашку был
наряжен какой-то знатный стахановец, поднявшийся в президиум, чтобы получить
свой орден. Про стахановское движение рано или поздно забудут, но тени — тени-то
останутся.
Так или почти так думал художник, выполняя социальный заказ. И, что удивительно,
оказался прав. Сегодня мы открываем искусство там, где, казалось, оно и не ночевало.
Наталия Быкова : Советское — значит прибыльное
Наталия Быкова — арт-директор московской галереи NB, специализирующейся на отечественной живописи 50–60−х годов. «Эксперту» она рассказала о причудливых судьбах живописных пионеров и заседаний партячеек в наши дни.
— Объясните мне, пожалуйста, почему пятнадцать лет назад вы стали заниматься
советской живописью? Неужели тогда можно было предвидеть, что через какое-то
время она будет пользоваться большим спросом?
— Точно могу сказать, что для меня дело было не в спросе. Мы открыли галерею
выставкой Александра Илларионовича Рождественского, художника 1901 года рождения,
его гуаши у нас висят и сегодня. Это не авангард, не актуальное искусство, но
и не программный соцреализм. Это самая что ни на есть традиционная живопись.
Мы начали с него, в частности, потому, что это шло вразрез с тем, что делали
все остальные. Ведь в Москве после перестройки все выставляли только актуальное
искусство, все ориентировались на авангард, на концептуализм. Я в тот момент
только вернулась из Нью-Йорка и там уже успела пережить шок от современного
арта. И вот я возвращаюсь в Москву, и тут снова то же самое ультрасовременное
искусство — и фактически ничего больше. Так что, когда мы открывали галерею
Рождественским, в этом было и какое-то противодействие ситуации, в которой традиционного
искусства как будто не существовало вовсе.
— Кем были ваши первые клиенты?
— Это были иностранцы — посольские работники, сотрудники коммерческих структур.
Как мы их называем, иностранцы первого поколения. Тогда в Россию приезжали в
основном люди особенные, которых можно было назвать авантюристами в хорошем
смысле. Почти не было людей, которые хотели всего лишь механически проработать
свои три-четыре года, заработать денег и вернуться домой, так ничего и не узнав
об этой стране. Среди работавших здесь иностранцев в то время было гораздо больше
«первооткрывателей», которые внедрялись в эту жизнь, учили русский, везде ходили,
всем интересовались. В смысле живописи у них были самые разные предпочтения,
но хороший, настоящий реализм в сочетании с качеством, даже если изображены
были рабочие, сталевары, колхозники, никого не оставлял равнодушным.
— Быть может, это была для них просто экзотика? Как для нас какие-нибудь китайские
драконы, которые нас впечатляют независимо от их художественного качества?
— Нет. Они говорили, во-первых, что им это напоминает молодость, их бабушек
и дедушек, что для меня было очень странно, но, очевидно, соответствовало их
ощущениям. Во-вторых, перед ними представала качественная, но при этом не старая
живопись, которую они очень мало где встречали. Концептуальное искусство, авангард
можно увидеть везде, и потому отреагировать на него трудно. Иными словами, в
нашей галерее они занимались не столько поисками экзотики, сколько поисками
утраченного. В Америке ведь тоже есть современный реализм, и, хотя его очень
любят и очень с ним носятся, качественно он сильно уступает нашему.
— Неужели на интересе к советскому искусству никак не сказалось то типичное
послеперестроечное увлечение шапками-ушанками, кокардами со звездами, портретами
Ильича и всем, чем пестрел пешеходный Арбат?
— Такое тоже было, разумеется. Но это появилось позже, во второй половине девяностых.
К нам в галерею приходили люди, которые, может быть, и вовсе ничего не коллекционировали,
но без Ильича уехать не могли, как из Китая невозможно уехать без фарфоровой
вазы, а из Африки — без деревянной фигурки. Для многих такие работы стали первым
шагом к созданию серьезных коллекций.
1.1.3 Скупка чужих дедушек
— Сегодня масса галерей занимается советским искусством. Вы ощущаете сильную
конкуренцию?
— C самого начала мы не одни занимались этой эпохой. Качественно работающие
конкуренты — это серьезная помощь. Есть с чем сравнить свою коллекцию: правильность
отбора, ценообразование. Сейчас конкуренция, на первый взгляд, возросла, однако
хорошие работы появляются сегодня на рынке в целом гораздо реже. Галереи, предлагающие
все подряд, то есть некий общий вал эпохи соцреализма, не могут составить нам
серьезную конкуренцию. Довольно очевидна разница в уровне предлагаемых вещей.
— Как же работают с «валом»?
— Самый распространенный метод таков. Берется старенький художник, причем часто
из тех, у кого все уже побывали и все, что было хорошего, у него уже купили.
К нему приходят, собирают все остальное, выставляют и говорят: «Все супер, вот
вам соцреализм в лучшем виде, и стоит он бешеных денег». Это типичная сегодняшняя
ситуация, и, что самое обидное, ни тот человек, который продает, ни тот, кто
покупает, не понимают, с чем они имеют дело. Ведь важен не только сюжет и время
написания работы, то есть не только формальная принадлежность к эпохе соцреализма.
Таких работ действительно тысячи. Главное — качество и редкость, а чтобы это
увидеть и оценить, нужен профессионализм.
— И как, когда вас было мало и рынка как такового не было, вы решали, сколько
стоит та или другая вещь? Как происходило ценообразование?
— Это всегда очень непростой вопрос, но в начале было все-таки сложнее. В первую
очередь значение имела та цена, за которую художник готов расстаться со своими
работами. Когда мы начинали, и в стране все было дешевле, и картины продавались
за совершенно другие деньги, о которых сейчас смешно вспоминать. Постепенно
мы отсмотрели огромное количество работ известных и неизвестных художников,
у нас сформировались свои приоритеты, зачастую не совпадавшие с официальной
табелью о рангах. Картины становятся дороже не просто потому, что все дорожает,
а потому, что меняется общее представление об их ценности. Качественных работ
становится все меньше, а спрос коллекционеров растет. Сегодня цены продолжают
расти. Причем этюды дорожают не так существенно, как редкие, качественные работы.
Цены на уникальные вещи сейчас гораздо выше, чем раньше, и дальнейший рост им
обеспечен.